Эго конец, друг прекрасный.
Это конец, мой единственный друг,
Конец нашим тщательно продуманным планам,
Конец всему, что вечно,
Конец... ни безопасности, ни удивления,
Конец.
Я никогда не загляну в твои глаза вновь.
Можешь ли ты представить, каково быть
Столь необузданным и вольным,
Отчаянно нуждаясь
В рукопожатии какого-нибудь незнакомца
В стране, обреченной на безнадежность.
Ты заблудилась в пустыне боли, придуманной Римом,
И все дети сошли с ума,
Все дети сошли с ума
В ожидании дождя, принесенного летом.
На городской окраине небезопасно,
Езжай с ветерком по Королевскому шоссе, милая.
Странные дела творятся в золотой шахте.
Мчись на Запад по шоссе, милая.
Оседлай змея,
Оседлай змея
И отправляйся к древнему озеру, милая,
Змей длиной целых семь миль,
Садись верхом на змея,
Он стар и кожа его холодна.
Самое лучшее - Запад,
Самое лучшее - Запад,
Доберись сюда, а все остальное мы сделаем вместе.
Голубой автобус, автобус цвета печали, зовет нас,
Голубой автобус, автобус цвета печали, зовет нас,
Водитель, ответь - куда ты нас отвезешь?
Убийца поднялся засветло,
Обулся,
Принял обличье человека с портрета из галереи предков,
И спустился по лестнице в зал.
В комнату сестры
Отправился он, а
Чуть позже
Своему брату нанес визит,
А чуть позже
Спустился по лестнице в зал.
И вот подошел он к двери,
И вот заглянул он внутрь:
"Отец?"
"Что тебе, сын?"
"Я хочу убить тебя!
Мать, я так хочу... ТРАХНУТЬ ТЕБЯ"
Ух, хорошо, все отлично, да!
Давай, мам, да!
Давай, милая, попытай с нами счастья,
Давай, милая, попытай с нами счастья,
Давай, милая, попытай с нами счастья и
Устрой мне встречу на заднем сиденье голубого автобуса,
автобуса цвета печали.
Занимаясь печальной раскачкой
В голубом автобусе, автобусе цвета печали.
Занимаясь печальной раскачкой,
Поехали, да...
Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей!
Это конец, прекрасный друг.
Это конец, мой единственный друг.
Конец. Как больно отпускать тебя на волю,
Ведь следом за мной ты никогда не пойдешь.
Конец смеху и конец нежной лжи,
Конец тех ночей, когда мы пытались повстречать свою смерть.
Это конец.
This is the end.
Куда приятней быть вдвоем, но одному.
Куда приятней чувствовать всю силу наших рук.
Куда приятней налететь на этот круг,
Где двое излагают в темноту.
Не стоит смысла мне так громко петь.
Не стоит смысла нам с тобой любить.
Не стоит смысла даже жить,
Когда она сама превозносит эту плеть.
Играть с огнем и ждать, когда простишь.
Играть с золой и верить только ей,
Тогда, когда она была еще твоей
И не боялась тех высоких крыш.
Куда приятней просто помолчать,
Когда тебя везет куда-то автострада.
Куда приятней знать все, что тебе надо,
И как печально это получать.
И как невинна будет наша страсть,
И как священен будет наш порок.
И как надежно чувствовать злой рок,
Когда уже некуда упасть.
Писать стихи о бесконечных тропах.
Писать стихи и, вновь, играть с золой.
И на вопросы «Кто же я такой?»
Ответит только непонятный шепот.
И белый шум средь взрывов электричества,
Из комбика звучат все, кого не знал.
И в голове, опять, «Девятый вал» -
Еще одно творение одиночества.
О Боже, как смешно смотреть им вслед,
Когда уходят прочь ненужные нам люди.
Какая боль, когда «те, кто нас любит…»,
Какая боль, когда «… а я еще нет…».
Она сама впустила Маленького Убийцу в свой дом. Он стоял у ее двери в, промокшей под дождем, куртке и нерешительно то протягивал, то, словно обжегшись, отдергивал холодные дрожащие пальцы от ее звонка. Она знала это, она подслушивала с той стороны двери, не шевелясь и не дыша, боясь хоть чем-то выдать свое присутствие. Все это казалось ей мучительным и бессмысленным, ей были не понятны его сомнение и, более всего, ее стыд, возникающий оттого, что она подслушивает. Все это слишком затянулось, и она открыла дверь…
Ее пальцы растрепали, еще не успевшие высохнуть, волосы Маленького Убийцы, они оба были захвачены в мясорубку предсмертного танца. Когда они встретились взглядом, его глаза спросили ее «Ты, правда, хочешь этого?» - «Да».
Маленький Убийца сделал несколько шагов назад и, словно запоминая ее такой, какой она не будет больше никогда, в последний раз посмотрел на нее. Тут же его глаза вспыхнули звериной жестокостью и ненавистью, от которой она, несколько ошарашено, отступила назад. Он набросился на нее, разрывая на части ее тело острыми когтями. В его руках возник нож, который тут же впился в ее плоть. Сначала один удар, который разорвал кожу, после все сильнее и быстрее, расширяя рану…
Они лежали на, запачканном кровью, полу как мертвые. Вернее, один как мертвый. Маленький Убийца с трудом встал на ноги и пошел на кухню, где еще дымился в пепельницы окурок, и стояло на столе недопитое вино. Он сел за стол и достал из пачки, лежащей на столе, сигарету, напротив него сел ее труп. Маленький Убийца протянул мертвой сигарету, она безмолвно взяла ее и глубоко затянулась. В узорах, нарисованных в воздухе сигаретным дымом, он смог разглядеть ее глаза - пустые и потерянные в этом новом мире. И как бы он не пытался, он мог видеть только бездонную тьму, которая пришла на смену всему спектру чувств: от красной всепоглощающей страсти, до фиолетового равнодушия, в ее глазах.
- Знаешь, сегодня на улице слишком холодно для лета. – Пошевелили мертвые губы…
Их губы были слиты в нечто единое, соединение живой и мертвой ткани. Ему было страшно, холодная, мертвая змея терлась о его язык, его щеки, его зубы, готовая в любой момент обнажить острые клыки. Внутри его зарождалось что-то животное, бешеное и до тошноты отвратительное своей развратностью, своей похотью. Наконец, губы Маленького Убийцы оторвались от ее синих губ.
«Бедняжка, лета больше не будет» - пронеслось в его голове. Он встал и, не обращая больше никакого внимания на труп, который сидел за столом, выпуская в воздух причудливые узоры из дыма, вышел на улицу.
Снова день растаял, и тени деревьев
Врываются в дом, ложатся на стены…
Начинается танец, эротический танец –
Дразнящий поток телосплетений.
Замолчи, моя рана, затянись поскорее
Шершавою грубою кожей,
Чтоб она не узнала, никогда не узнала
Меня таким беззащитным, таким осторожным…
Я у вольных, у небес
Попрошу для себя свободы,
Чтоб не помнить о тебе
Никогда. Никогда
Не помнить о тебе…
Звонок телефона – я опять не узнал
И, дай мне бог, никогда не узнаю,
Чем вы все недовольны. Неужели не ясно,
Я свою боль на вашу не променяю…
Я у вольных, у небес
Попрошу для себя свободы,
Чтоб не помнить о тебе
Никогда. Никогда
Не помнить о тебе…
Я снова свободен – и взгляд леденеет,
И мертвой становится хватка.
И только кто-то печальный из бездны моих глаз
Следит за телефоном украдкой…
Я у вольных, у небес
Попрошу для себя свободы,
Чтоб не помнить о тебе
Никогда. Никогда
Не помнить о тебе…
- О-оу!
СлуЧ@йный с трудом открыл глаза и направил беспомощный взгляд в потолок. Ужасно болела голова, перед глазами продолжали мелькать диалоговые окошки со старым хакерским приколом (вместо слова «Ok» было написано «Похуй», а вместо «Отмена» - «Нахуй»). Но даже это не освобождало СлуЧ@йному от мысли о том, что он пролежал всю ночь с открытым ртом и, что этим, скорее всего, кто-то воспользовался. Так же ему не давало покоя, начерченное на потолке черным маркером, диалоговое окно, которое гласило:
Аллах Акбар
Ok
В конце концов, он не выдержал и повернулся на бок, но и здесь его взгляд наткнулся на надпись на стене:
System Error!!!
Не филонь:((((((((((((
- О-оу!
- Кто здесь?
СлуЧ@йный вскочил с кровати, но, тут же, осознал, что сделал это зря. Диалоговые окошки в глазах замелькали быстрее и интенсивнее. СлуЧ@йный не смог сохранить равновесие и упал на кровать.
- С тобой все в порядке?
В углу комнаты сидела девушка очень красивая и даже несколько не реальная. Казалось, ее тело состоит из маленьких пикселей, упорядоченных между собой в идеальнейшей пропорции. В голове СлуЧ@йного, словно окошко диспетчера задач Windows при нажатии Alt, Ctrl и Delete, возник вполне естественный вопрос: «Эээ, мы знакомы?».
Над головой девушки засветился ник «Allбина».
- Чего молчишь?
- Слушай, а ты меня не обманула. Я-то думал, что ты переслала мне чужое фото.
- А ты?
СлуЧ@йный подошел к зеркалу, из которого на него смотрел высокий мужчина, в котором, так же как и в Allбине, каждая клеточка-пиксель знало свое место.
- Выходит, что тоже.
***
На пороге стояла Катя и уставшим взглядом пыталась просверлить две дырочки в, ссутулившейся над клавиатурой, спине Миши.
- Миша!
- А?
Собственно, на этом «А?» все и закончилось: ему больше ничего не было нужно от нее, ей больше нечего было ему сказать. С тех пор как он превратился для нее в, ссутулившуюся над клавиатурой, спину, у нее не было смысла приходить в его дом, стоять на его пороге, смотреть в его спину. Все, что было у нее – надежда на то, что он вернется… А еще всепоглощающая и всеумиротворяющая мысль, что это все ей сниться… Или ему…
Ой-ей-ей, спроси меня, ясная звезда,
Не скучно ли долбить толоконные лбы ?
Я мету сор новых песен
из старой избы.
Отбивая поклоны, мне хочется встать на дыбы.
Но там - только небо
в кольчуге из синего льда.
Ой-ей-ей, спроси меня, ясная звезда,
Не скучно ли все время вычесывать блох ?
Я молюсь, став коленями на горох.
Меня слышит бог Никола-Лесная вода.
Но сабля ручья
спит в ножнах из синего льда.
Каждому времени - свои ордена.
Но дайте же каждому валенку свой фасон!
Я сам знаю тысячу реальных потех,
и я боюсь сна
из тех, что на все времена.
Звезда! Я люблю колокольный звон...
С земли по воде сквозь огонь в небеса
звон...
Ой-й-й, спроси, звезда,
да скоро ли сам усну,
отлив себе шлем из синего льда ?
Белым зерном меня кормила зима
Там,где сойти с ума не сложней,
чем порвать струну.
Звезда! Зачем мы вошли сюда ?
Мы пришли, чтобы разбить эти латы из синего льда.
Мы пришли, чтобы раскрыть эти ножны из синего льда.
Мы сгорим на экранах из синего льда.
Мы украсим шлемы из синего льда.
И мы станем скипетром из синего льда.
В городе Париже в начале июля
Я столкнулся с ним, когда играл в прятки.
Он рвал свои стихи, пил дешевые виски
И плакал.
Его поджидала смерть
И он знал об этом.
Его лицо изрытое траншеями сомнений
Успокоилось, покрылось слоем мела.
Я спросил в упор: "Куда ты собрался?"
Он шепнул: "На небо", и улыбнулся.
Честное слово! Честное слово!
В душном июле я запомнил как он умирал.
От снов до вдохновенья целая вечность,
Я трижды мог пропасть пока ее мерил.
Звериное чутье выручало в слепой дороге.
Я встретил могикан, для которых честь табу
И холеных фаворитов, что бесятся с жиру.
У первых был внимательным учеником,
Вторым вгрызался в глотку тихой собакой.
Издерганный молвой о распятой любви,
Израненный баграми языкастых пророков
Я медленно ступал по дымящей земле
И мучался жаждой.
Может быть мне просто повезло
Воронью всему на зло.
Мне не дали сгинуть в прорве дней,
Помогли залечить раны.
По тропинкам узким и шальным,
По обрывам ледяным.
К родникам живым провели меня
Мимо зоркой охраны.
Я припал к воде запекшимся ртом
И жадно пил глотая свое отраженье.
Да видно перебрал живительной влаги,
Меня начал бить озноб.
В памяти кипел раскаленный июль.
Париж не поперхнулся своею жертвой.
Я решил двигаться чтобы согреться,
Я начал двигаться чтобы согреться.
Честное слово! Честное слово!
Я не хочу умереть в ожидании солнца.
В городе Париже в начале июля
Я столкнулся с ним, когда играл в прятки.
Он рвал свои стихи и пил дешевые виски
И плакал.
Его поджидала смерть
И он знал об этом.
Его лицо изрытое траншеями сомнений
Успокоилось, покрылось слоем мела.
Я спросил его в упор: "Куда, Джим, собрался?"
Он шепнул: "На небо."
Прошло уже 5 дней, с тех пор как кончился асфальт. После этого Он ничего не видел, кроме глубокой непроходимой стены деревьев, по крайней мере, это было лучше, чем бесконечные бесформенные металлические постройки, которые окружали его в Городе. Впрочем, какая разница – каменные джунгли или… или простые. По крайней мере, здесь не было их.
***
Они стояли вдоль дороги и недовольно смотрели ему в след. Они просканировали каждую клеточку его организма своими острыми взглядами, словно Он находился на столе патологоанатома. Но, не смотря на все внимание, которое они проявили (хотя, зачем ему ТАКИЕ почести?! ) к его персоне, они всегда игнорировали Ее. Ее, как бы, не было, и это «как бы» для них было настолько ничтожно, что (опять же «как бы») и не считалось. Но, изредка, и у Него самого создавалось такое ощущение («Ее нет»), тогда он просто не мог сдержать весь этот объем мысли у себя в голове и рассказывал Ей об этом, после чего они долго смеялись.
***
Он не мог любить Ее, так же как ВСЕ. Он даже не мог Ее поцеловать или просто пройтись по улице Города, держась за руки. В глубине Него затаился страх, что, когда он захочет прикоснуться е Ней, Его рука пройдет сквозь Нее, и Она раствориться в воздухе.
